Последний гусар
Евгений Киселев

Умер Александр Бовин. Легендарный журналист, звезда первой величины на советском телевидении, дипломат, первый посол России в Израиле, знаток международных отношений, советник нескольких генсеков, эпикуреец, автор захватывающих мемуаров, член достопамятной президентской комиссии по помилованию, заведующий кафедрой журналистики РГГУ, одна из самых ярких, колоритных фигур нашего времени.

Я никогда не был близко знаком с Александром Бовиным. Но всерьез считаю его своим учителем.

Помню, как в первый раз увидел Бовина на экране. Необычного вида толстяк с пышными, лихо подкрученными усами и длинной шевелюрой над огромным лбом, чем-то похожий на Бальзака, рассказывал что-то о международной политике. Это было в доме одноклассницы, за которой я ухаживал, и мой будущий тесть, сам журналист с отменным редакторским вкусом, заметил: "Женя, обратите внимание на Бовина. У нас он единственный настоящий политический аналитик".

Это было году в 73-м. И с тех пор я старался не пропустить ни одной статьи Бовина в "Известиях", ни одной "Международной панорамы" с его участием.

"Панорама" выходила тогда на первом канале Центрального телевидения по воскресеньям, в шесть часов вечера, и была необычайно популярна. Для большинства советских граждан эта передача была одним из немногих окон в мир. В ней иногда какой-нибудь маститый репортер, известный коронным штампом про то, что "в Париж (Лондон, Нью-Йорк) пришла весна, но далеко не весеннее настроение у французских (английских, американских) трудящихся", мог неожиданно выдать нормальный, человеческий сюжет про то, как живут эти люди на самом деле.

Но когда "Панораму" выпадало вести Бовину (а у нее было несколько ведущих), в программе не было ничего интереснее, чем он сам, в неизменной рубашке без галстука, с распахнутым воротом. Если другие ведущие просто читали в кадре заранее написанный, выверенный до последней запятой текст, то Бовин размышлял вслух. Была какая-то магия в том, как простыми, понятными словами, будничным тоном, без всякого пафоса он объяснял, что на самом деле происходит в мире и вокруг нашей страны. Порой казалось, что Бовин импровизирует.

Гораздо позже, когда я сам пришел на телевидение, то узнал, что Александр Евгеньевич, или, как его за глаза называли, "дядя Саша", обладает феноменальной памятью и никогда не пользуется телесуфлером, но слово в слово воспроизводит собственноручно написанный комментарий. Он ломал каноны телевидения - считается, что ведущему нельзя долго говорить в кадре, а Бовина можно было слушать не отрываясь.

Он не был инакомыслящим, но единственный позволял себе самые независимые суждения и оценки. Он тонко чувствовал время и раньше всех начинал говорить вещи, накануне еще невозможные. Помню, как в 1979 году, спустя несколько месяцев после исламской революции в Иране, Бовин произвел фурор статьей "С Кораном и саблей", в которой первым из наших обозревателей сказал, что к власти в Тегеране пришли никакие не революционеры, а мракобесы и экстремисты, и от этого всем еще не поздоровится.

Да и в наше, снова осторожное, время Бовин - не в пример многим - не боялся резких выражений. У кого, к примеру, нынче хватает смелости дать такую характеристику президенту, как однажды сделал Бовин: "Если в один флакон, предположим, поместить Немцова, а в другой - Проханова (знаете, конечно, кто такой Проханов?), потом слить их в одну бутылку и хорошенько взболтать, то получится Путин".

Раньше посвященные знали, что право на смелые высказывания - отчасти - было у Бовина потому, что он был лично знаком с Брежневым и Андроповым. Он много лет работал в ЦК КПСС советником, прежде чем его "ушли" в журналистику, и потом сохранял связи с сильными мира сего. Они продолжали его ценить, и поэтому начальство Бовина побаивалось. Все равно время от времени он попадал в опалу, лишался эфира - но всякий раз возвращался.

Эти отлучения Бовина от "Международной панорамы" и возвращения на экран в бурные 80-е служили нам всем своеобразным барометром политической погоды.

Бовин, при всей его смелости, не был революционером. Он так однажды сформулировал свое кредо:

"Талейран учил: политика - это искусство сотрудничать с неизбежностью... Предвижу возражения, упреки в приспособленчестве и цинизме. Трудно спорить. Так хочется надеть белые перчатки... Однако иногда приходится отступать, чтобы сохранить силы для последующего наступления".

Бовин всегда производил впечатление умного, сильного, уверенного в себе, свободного человека.

Только такой человек мог позволить себе ездить по Москве на крошечной "Оке" (это при бовинских-то габаритах!) и совершенно не испытывать по этому поводу никаких комплексов.

Он был похож чем-то не только на Бальзака, но и на Гаргантюа, обожал шампанское, любил вкусно, до отвала поесть, повеселиться в хорошей компании. Помню, как на НТВ мы снимали интервью с Бовиным для фильма об Андропове, и Бовин рассказал нам, что однажды могущественный шеф стал ругать его за "гусарство". Мол, пора остепениться, подумать о карьере. На что Бовин ответил: "Юрий Владимирович, ну какой у меня может быть карьерный потолок? Ну, посол. Ну, максимум замминистра иностранных дел. И вы хотите, чтобы ради этого я отказался от друзей, от посиделок, от увлечений, от всего, что я люблю?" Незадолго до смерти Андропова Бовин пришел навестить его в больницу, и умирающий генсек вдруг вспомнил тот давний разговор. "А ты знаешь, Саша, - сказал Андропов, - хорошо, что ты меня тогда не послушался".